Спор между славянами

Спор славян между собою

Спор славян между собою
Из стихотворения «Клеветникам России» А. С. Пушкина (1799—1837), в котором он так назвал польское восстание 1831 г. и его усмирение Николаем I.
Иносказательно: о конфликте и всякого рода выяснении отношений между представителями славянских народов, их общинами, государствами и т. д. (ирон.).

Энциклопедический словарь крылатых слов и выражений. — М.: «Локид-Пресс» . Вадим Серов . 2003 .

Смотреть что такое «Спор славян между собою» в других словарях:

Это спор славян между собою — Из стихотворения «Клеветникам России» (1831) А. С. Пушкина (1799 1837), в котором он так назвал польское восстание 1831 г. и последовавшее за тем его усмирение Николаем I. Иронически: о конфликте и всякого рода выяснении отношений между… … Словарь крылатых слов и выражений

Спор славян менаду собою — Из стихотворения «Клеветникам России» А. С. Пушкина (1799 1837), в котором он так назвал польское восстание 1831 г. и его усмирение Николаем I. Иносказательно о конфликте и всякого рода выяснении отношений между представителями славянских народов … Словарь крылатых слов и выражений

домашний спор — никого другого, чужого не касающийся Ср. Оставьте: это спор славян между собою, Домашний, старый спор, уж взвешенный судьбою. А.С. Пушкин. Клеветникам России. Ср. Domesticum malum. Ср. Erasm. 3, 9, 18 (Homer) … Большой толково-фразеологический словарь Михельсона

Клеветникам России — «Клеветникам России» … Википедия

СЛАВЯНЕ — СЛАВЯНЕ, славян (славянов устар.), ед. славянин, славянина, муж. Группа народов, живущих в восточной и центральной части Европы и на Балканах. Восточные славяне. Южные славяне. Западные славяне. «Оставьте: это спор славян между собою.» Пушкин.… … Толковый словарь Ушакова

О чем шумите вы, народные витии? — Из стихотворения «Клеветникам России» (1831) А. С. Пушкина (1799 1837): О чем шумите вы, народные витии? Зачем анафемой грозите вы России? Оставьте: это спор славян между собою, Домашний, старый спор, уж взвешенный судьбою, Вопрос, которого не… … Словарь крылатых слов и выражений

анафема — A сущ см. Приложение II (церковное проклятие, отлучение от церкви) Ана/фема вам, солдафонская мафия, ана/фема! Немного спаслось за рубеж на «Ильюшине»… Ан … Словарь ударений русского языка

Мартынов, Леонид Николаевич — В Википедии есть статьи о других людях с такой фамилией, см. Мартынов. Леонид Мартынов … Википедия

«БЛАЖЕНСТВО» — Пьеса, имеющая подзаголовок «Сон инженера Рейна в четырех актах». При жизни Булгакова не публиковалась и не ставилась. Впервые: Звезда Востока, Ташкент, 1966, № 7. Замысел Б. относится к 1929 г. На него повлияли пьесы В. Маяковского… … Энциклопедия Булгакова

ОСТАВИТЬ — оставлю, оставишь, сов. (к оставлять). 1. кого что. Принося куда н. или передавая, предоставляя кому н., дать, положить, поставить и т.п. Не застав никого, оставил записку. Оставить рукопись в редакции для просмотра. Уехав, оставил инструкцию. || … Толковый словарь Ушакова

Спор славян между собою. Что происходит с польско-российскими отношениями

Отношения Польши и России взаимно отягощены бременем прошлого. Даже та война, которая ведется по принципу «око за око» — если есть мемориал в Катыни, то надо обязательно воткнуть информационный стенд с «альтернативными фактами» о гибели неправдоподобно огромного числа красноармейцев после 1920 года — это прежде всего война памяти. И она не позволяет исторгнуть Польшу из российской версии «оси зла», даже несмотря на то, что по своей природе нынешний политический режим Республики Польша как никогда за последнюю четверть века близок российской автократии.

Посткрымский враг

Официальное плохое отношение к Польше экстраполируется в массовое сознание, и на выходе мы имеем впечатляющие цифры: по соцопросам, в списке стран, которые, по мнению россиян, наиболее враждебно относятся сегодня к России, Польша занимает четвертое место после США, Украины и Турции (данные Левада-центра, 2016 год). При этом Турция – это новый ситуативный враг, который может вернуть себе статус друга, а вот признание за Польшей статуса враждебной страны – стабильно. Однако это особая стабильность – она возникла после присоединения Крыма. До этого российское отношение к западному соседу переживало разные времена, и еще в 2013 году лишь 8% респондентов считали Польшу враждебным государством. В мае 2014-го – уже 12%, в мае 2015-го – 20%, в мае 2016 – 24%. Рост за четыре года на 16 процентных пунктов – это серьезно.

Андрей Колесников

Польша оказалась частью враждебного Запада, атакующего российскую осажденную крепость. Она для пропутинского большинства – сателлит США, активный участник НАТО, его восточный, близкий к нам фланг. А мы-то их, неблагодарных, освобождали в 1945-м… И даже после того, как лично Владимир Путин признал ответственность сталинского СССР за Катынь, 24% респондентов (данные Левада-центра, 2011 год) полагали, что расстрел был осуществлен гитлеровцами, а 42% не имели своего мнения на этот счет.

«Спор славян между собою» (Александр Пушкин) и отношения, в которых есть «все оттенки неприязни» (Чеслав Милош), продолжается? «В российском обществе предубеждения по отношению к Польше и полякам не менее распространены, но «индекс неприязни» начинает быстро расти в периоды противостояния с коллективным Западом, – говорит мой коллега полонист Валерий Дикевич, – В это время отчасти бессознательно, но чаще под влиянием государственной пропаганды «активируется» историческая память о разделах Польши, советско-польской войне, «освободительном походе» 1939 года и «самом непослушном бараке в социалистическом лагере». Все это становится поводом для злорадства и пестования чувства собственного превосходства: поляки в сознании творцов и потребителей подобного дискурса предстают как «вечные слуги», которые, будучи неспособными к «суверенному существованию», перебегают от одного хозяина к другому, от русского царя к немецкому кайзеру и из Варшавского договора в НАТО».

За нашу и вашу свободу

У современной российской автократии, питающейся соками имперской истории, не может быть хорошего отношения к власти в Польше, даже если та похожа на нее своим популизмом. По историко-генетическим причинам. Просто потому, что из Польши пришел лозунг советского диссидентского движения «За нашу и вашу свободу!». Парадоксальным образом советский исторический дискурс строился на восхвалении всего национально-освободительного, и польские восстания, Адам Мицкевич, антиимперское свободолюбие проходили по разряду «правильных» событий и фигур. А на практике все всегда стояло на грани ввода войск и мерзких гэбэшных провокаций. Для инакомыслящих в СССР освобождение от советской власти Восточной Европы ставилось на одну доску с освобождением от советской власти внутри самой империи. И потому польская генетика свободолюбия оказалась родной для советского инакомыслия.

«Солидарность» стала для советских инакомыслящих образцом технологии освобождения. «Круглый стол» казался (да и был) идеальной моделью транзита власти. А потом пришло время прецедента шоковой терапии по-польски. Эксперимент Лешека Бальцеровича оказался модельным для команды Егора Гайдара, решившейся реформировать самые основы «тысячелетней истории» России. Если на какой опыт и ссылались российские реформаторы, то это была польская реформа.

А потом отборная аудитория в московских кинозалах 1990-х гомерически хохотала над «Белым» Кшиштофа Кесьлевского, особенно над эпизодом, где героя Збигнева Замаховского бандиты вышвыривают из чемодана в грязь и он произносит: Nareszcie w domu. У нас тогда (и, кажется, сейчас) было такое же отношение к своей родине и вечная дилемма – уезжать из этого дома, стоящего по колено в метафорической и реальной грязи, или оставаться, чтобы расчистить авгиевы конюшни «тысячелетней истории».

Уже никто не думал о «нашей и вашей свободе» — каждый выбирался из авгиевых конюшен истории самостоятельно. Однако тут Польша собралась в НАТО.

Бруствер вместо буфера

Польша предсказуемым образом уходила на Запад, обретая все самые важные институциональные якоря – ЕС, НАТО, ОЭСР. Размещение элементов американской ПРО в Польше было воспринято российской стороной как исчезновение буфера и появление бруствера. Время от времени происходили скандалы с высылкой дипломатов. Более трех десятков томов катынского дела так и не были рассекречены. В 2015 году российский посол объявил Польшу ответственной за 1939 год. Потом был выслан из России летописец российских элит, всего этого crème de la Kreml, Вацлав Радзивинович, затем – избит в эфире прокремлевского телеканала польский журналист. Что это, если не война?

Сами внутренние события в Польше глубоко не понятны российскому политическому классу и настораживают. Поляки ведут тяжелый диалог с самими собой – это очевидно тем немногочисленным россиянам, которые посмотрели «Колоски» Владислава Пасиковского и «Иду» Павла Павликовского, и тем немногочисленным наблюдателям, которые знакомы с деталями бурной дискуссии по поводу сотрудничества Леха Валенсы со спецслужбами. На подобный разговор о собственной истории современное российское общество пойти не может. Тем, кто следит за событиями из России, польская демократия, особенно после возникновения движения KOD (для меня рифмующегося с KOR), кажется чрезмерно живучей.

Словом, все указывает на то, что Польша совсем не случайно снова вошла в российскую «ось зла» и остается там, сохраняя в восприятии россиян статус одного из самых враждебно настроенных к России государств Запада.

К тому же нынешние польские власти уже готовы преподнести российскому руководству подарок – скандал вокруг «новых данных» о крушении самолета под Смоленском. Катастрофа действительно вызвала в России в 2010 году шок и волну искреннего сочувствия, в том числе и со стороны первых лиц государства. Удивительным образом обнародованный сейчас МИДом аналитический документ, где ситуация после крушения трактуется как благоприятная для «детанта» между Польшей и Россией, точно отражал настроения и россиян, и элит.

Момент был уникальный, но эмоциональная составляющая быстро сошла на нет, и унылое расчетливое противостояние и споры вокруг рассекречивания оставшихся томов катынского дела и останков самолета растянулось на годы. И если теперь документ, извлеченный из недр польского МИДа ,станет основанием не только для внутриполитической, но и внешнеполитической игры – для предъявления претензий России, российский истеблишмент использует эту историю на полную катушку.

Как раз сейчас для мобилизации населения вокруг первого лица не хватает яркого конфликта с кем-нибудь на Западе. Польша – идеальный кандидат. Какие тут могут быть красивые заявления пресс-секретарей МИДа РФ и Кремля. Какое пространство для хорошо темперированного гнева министра Лаврова и жесткой риторики Путина.

Смотрите так же:  Нотариус в улан-удэ октябрьский район

Историческое бремя

В детстве Польша для меня началась с книги необычного узкого формата: я разглядывал карикатуры Збигнева Ленгрена о новых приключениях профессора Филютека, Wydawnictwo Artystyczno-Graficzne, Warszawa, 1961 год. А позже появились романы Альфреда Шклярского о приключениях Томека. Затем Сат-Ок, с его индейско-польским происхождением и мамой с индейским прозвищем Белая тучка. Учебники иностранных языков, в том числе четыре тома Essential English, издававшиеся в Польше. Магазин на московском юго-западе «Польская мода».

Понятие «польские джинсы» (из Юрия Трифонова). Польское кино: для меня — прежде всего — Кшиштоф Кесьлевский и Анджей Вайда. Наконец, ощущение диссидентства, которое для московского студента 1980-х в большей степени было связано не с Чехословакией, а с Польшей. Что и привело меня к другу моего старшего брата, который был полонистом и давал уроки польского на дому по старому классическому (для советских учащихся) учебнику Дануты Василевской и Станислава Каролака. Настолько старому, что мой учитель по поводу некоторых слов был вынужден оговариваться: «Ну, это из epoki szafek nocnych».

Все польское было нагружено дополнительными смыслами – и прежде всего духом свободолюбия. Иосиф Бродский читал польские журналы. Еще в 1960-е в самиздате распространялось стихотворение Бориса Слуцкого: «До той поры не оскудело, / не отзвенело наше дело! / Оно, как Польша, не сгинело, / Хоть выдержало три раздела». Самоуничижительная совестливая рефлексия советской интеллигенции пробивалась в стихах Натальи Горбаневской: «Это я не спасла ни Варшаву, ни Прагу потом». Булат Окуджава прозрачно намекал для понимающих: «Забытый богом и людьми спит офицер в конфедератке. / Над ним шумят леса чужие, чужая плещется река. / Пройдут недолгие века – напишут школьники в тетрадке / все то, что нам не позволяет писать дрожащая рука». Мой репетитор по литературе еще в последнем классе средней школы открыл мне глаза на имперские стихотворения о Польше Пушкина и Тютчева, назвав их «гнусными». Тютчев: «Да купим сей ценой кровавой / России целость и покой». Уже тогда было сформулировано то, что работает до сих пор: роль Польши – функция буфера и зоны влияния, это территория, которая должна быть подавлена и обязана удовлетвориться ролью младшей сестры.

А потом пришло время раскрытия правды о Катыни. И Бориса Ельцина, единственного из советских/российских руководителей, попросившего прощения у поляков. Кажется, что это было не только в буквальном, календарном, но и в ментальном смысле в прошлом веке – столько изменений в худшую сторону произошло.

Сегодняшнее польское руководство слишком упивается отдельными эпизодами истории своей страны – совсем как российское. Для сегодняшней России не столько националистический, сколько имперский дискурс — самый важный. Но «славянские ручьи» никак не могут слиться в «русском море» (Пушкин), и Польша для России – отрезанный ломоть, ушедший в западный мир, утраченная часть сначала империи, а затем зоны влияния. Польша встроена в дискурс «осажденной крепости» — 68% россиян, по данным Левада-центра, в 2016 году считали, что у России есть враги.

Гигантское бремя смыслов, личных историй, связанных с отношением к Польше, водоворот исторических фактов и spraw trudnych. Но создается впечатление, что если бы не нюансы сегодняшних государственных политик двух стран, все это не имело бы особого значения. Много раз я замечал, что над российскими студентами, которые могут учиться, например, в бакалавриате в Варшаве, а заканчивать магистратуру в Швейцарии, история отношений России и Польши не довлеет.

Образование преодолевает предубеждения, оставленные историей. Для современного нормального человека нет границ и цивилизация едина. Ах, если бы это было так для политиков, которые трясут «альтернативными» историческими фактами, как знаменами, обрекая политические, а значит, все-таки и человеческие отношения поляков и россиян на продолжительную стагнацию.

Спор славян между собою

«Когда народы, распри позабыв, в единую семью соединятся. »

Некоторые образы, мотивы и сюжеты, такие легкие на поэтическом языке, при додумывании их до конца суровой прозой, как говорится, не выдерживают испытания. Вот и семья народов — из списка таких беспомощностей. Эти строки Пушкина посвящены Мицкевичу.

Два поэта императорской России. Если бы писавший по-гречески римлянин и эллин Плутарх проснулся в конце позапрошлого, XIX, века, он бы непременно составил их сравнительную биографию. В ней один был бы представлен лояльным царским сановником и государственником, попадавшим иной раз в опалу, но в целом баловнем судьбы. До тех пор, пока не пал безвременной жертвой собственных страстей. А другой был бы нарисован как отщепенец, сепаратист и эмигрант, стихи писавший не на государственном языке, а на другом, почти враждебном славянском. Один всю жизнь мечтал о чужбине, переводя с других языков на русский и сделавший, в конце концов, его языком великой литературы. Другой, прожив в изгнании большую часть сознательной жизни, наоборот, все мечтал о родине, которую понимал совсем не так, как первый. Мицкевич, польский певец Литвы и Польши, татарского Крыма и новой католической церкви, невольный швейцарско-французский профессор и враг русского самодержавия, кончит дни свои в Стамбуле, политическим агентом Европы накануне Крымской войны. Так писал бы Плутарх.

Особенно интересно было бы нашему автору объяснить своему читателю, отчего это такие близкие по языку народы, называвшие себя славянскими, так и не смогли заключить той дружбы, которая связывала обоих поэтов. Ему трудно было бы объяснить, отчего свои лекции о русской литературе Мицкевичу пришлось читать в Париже, да он бы и не взялся отвечать на этой вопрос.

«Язык этих народов, — цитировал бы Мицкевича Плутарх, — понятно, распадается на значительное число наречий, тем не менее, наречия эти сохраняют характер единства. Это один и тот же язык, представляющий разные формы и находящийся на различных ступенях развития. Мы тут встречаем мертвый и священный древне-славянский язык, язык законодательства и командования — русский, разговорный и литературный язык — польский, научный язык — чешский, наконец, язык поэзии и музыки — наречия иллирийцев, черногорцев и босняков. Таким образом, русский юрист, разрабатывающий законодательство, которое, по своей обширности и глубине, напоминает законодательство Юстиниана, понимает украинского поэта, который, в свою очередь, напоминает собою, по вдохновению, блеску и художественности, греков и римлян, соединяет в себе свежесть молодого и богатого воображения с наиболее законченною формою. Он сумел оживить все прошлое нации: всякий отгадал, что я говорю о нашем Богдане Залеском».

Плутарху бы ничего, а нам тут надобно отдышаться.

Польско-литовскому поэту, Мицкевичу легко было писать о «нашем» Залеском. Ведь для него славянский язык — един. А как быть нынешнему русскому читателю эпохи дораспадающихся империй? В энциклопедическом словаре Брокгауза-Ефрона (1894) Залеский назван «известным польским поэтом „украинской школы“», который «родился на Украйне, где провел и всю молодость, первые годы жизни прожил в хате простого хохла, под присмотр которого был отдан родителями для поддержания здоровья». В 10-е годы XXI века в русской Википедии «простой хохол» заменен «простым украинцем», все остальное без затей переписано из словаря конца века XIX: современный русский читатель Залеского не знает. Подобно другу Мицкевичу, и Залеский после польского восстания 1830 года эмигрировал из Российской империи — сначала в Париж, потом — в Галицию, или в Западную Украину, или в Австро-Венгерскую империю. Всюду с ним был его родной язык — славянский, в польском наряде с украинской опушкою.

«Современный русский язык, — писал бы Плутарх, цитируя парижские лекции Мицкевича 1841 года, — можно назвать языком Петра Великого, этот монарх изобрел свой алфавит и указом предписал его употребление. Язык этот стал языком Петербурга, столицы, наполненной солдатами и чиновниками, город казарм и присутственных мест. Люди, окружавшие императора, его полководцы, любимцы, солдаты говорили на этом языке, администрация составляла на нем свои бумаги, и, в конце концов, он вошел в общее употребление. Таким образом, великорусский язык стал языком официальным, языком законодательства и командования для нескольких славянских стран. Южные славяне, малороссы, белорусы, вступая в армию, усваивали нравы северных славян, и этим путем постепенно образовался особый класс населения — русский солдат.

Насильственно включаемые в армию на 20, 25, 30 и 35 лет, солдаты эти навсегда расставались с своею родиною. Полк становился их родиною и семьею… Вся Россия составляла один полк, в котором все обязаны были служить».

Администрация не служит стране, наоборот, страна служит администрации, которая и является собственно государством.

В итоге не народ построил государство, а государство придумало себе народ, который всем внушает страх.

«Они, — цитировал бы Плутарх Мицкевича, — может быть, самый способный народ в Европе, но зато чувства в них мало, душа у них холодная, сердце сухое. Они не любят ни поэзии, ни музыки, как южные славяне, взгляд у них какой-то совершенно особенный: глаза их походят на блестящие льдинки, и вами овладевает ужас, когда вы смотрите в эти бездонные глаза. Они отражают свет, но не согревают, взгляд русских быстрый, проницательный, но не коммуникативный, это взгляд не человека или животного, а насекомого. Чтобы составить себе понятие о нем, надо взглянуть в лупу на неподвижные, проницательные, блестящие и холодные глаза насекомого».

О, эта братская любовь. Не потому ли Мицкевич предлагал судить о так называемой «захватнической политике царизма» не в моральных, а в энтомологических категориях. Новый Плутарх сказал бы просто, что сам русский язык петровской эпохи заставил Россию захватить Польшу. Потому что польский язык развивался как язык политической анархии, а русский — как язык военного командования. Французское, или европейское, посредничество с походом Бонапарта, как известно, не задалось. Чего же ждать?

В Польше все стремится к свободе, в России же — к объединению власти. Этим государствам угрожала двоякая опасность: России — деспотизм, Польше —анархия.

Весь «спор славян между собою», стало быть, только о том, чей язык в решающий момент окажется сильнее. Это понимал и Пушкин:

Кто устоит в неравном споре:
Кичливый лях иль верный росс?
Славянские ль ручьи сольются в русском море?
Оно ль иссякнет? вот вопрос.

Мицкевич полагал, что в соревновании языков особую, почти мистическую роль играет поэзия, и на нее возлагал он мечту о славянской цивилизации:

Смотрите так же:  Имеет ли право банк брать комиссию за выдачу кредита

Чешские поэты предшествовали всем остальным славянским поэтам. Поляки пошли по их следам в XVI в. и скоро опередили их. В эпоху пробуждения русской литературы русские поэты, по силе, превзошли поэтов польских.

«Великий гомосексуальный роман» Набокова

Владимир Набоков, научный гений

Набоков — эротический роман — потеря одной России

Aktuálně.cz 14.02.2016
Вот откуда влюбленность Мицкевича в язык и поэзию Пушкина. Гений Пушкина, пусть и начавший с подражания то Байрону, то Вальтер Скотту, затмил в глазах Мицкевича и всех русских предшественников, и польских современников. И на него, Пушкина, была надежда. Слишком ранняя смерть поэта оставила Россию без ориентиров.

Судьба Пушкина, напишет наш новый Плутарх, сложилась печально: выпускник закрытого лицея по французской программе, он создал литературный, поэтический язык для тех в России, кто ценил в ней общность с миром, с европейской цивилизацией, кто хотел для нее европейских свобод. Но после подавления мятежа нескольких десятков офицеров сам создатель русского поэтического языка слишком приблизился к новому императору, за что лишился любви и поддержки одних и уважения других, чтобы спустя немного лет погибнуть тою же нелепою смертью на дуэли, что герой его поэмы. Так, начиная с середины XIX века, в русском обществе идет борьба двух сил. Одна — внутренняя, открытая Пушкиным, сила свободы. Другая — народная, страшная.

Но есть и третья сила — сила фантазии и фантазия бессилия. Изнуренный чужбиной, неудачными поисками в бесплотном теле религиозного исступления, и Мицкевич кончит свои дни в таинственной схватке с собственными миражами. Разочарованный в Европе, он отправится в Стамбул в тщетной надежде научить Оттоманскую империю, как одолеть столь враждебную идеалам славянства империю Российскую, но по дороге умрет от малярии. В России его голос так никогда и не будет услышан. Больше того, даже в чернильницу Пушкина успеет капнуть яд анчара, и Россия, «стальной щетиною сверкая», будет еще полтораста лет пытаться управлять славянскою семьей.

Плутарх написал бы просто: несмотря на единство языка, семейной теплоты у славян не получилось, а со временем и сам язык утратил единство. Со смертью обоих величайших певцов их разошлись и пути больших славянских братств, дроблению коих не видно конца.

Материалы ИноСМИ содержат оценки исключительно зарубежных СМИ и не отражают позицию редакции ИноСМИ.

Старинный спор славян между собою. («Тем временем» Александра Архангельского на «Культуре»)

Изрядно поредевшие после уже вошедших в историю отечественного телевидения идеологических чисток минувшего лета ряды цикловых программ аналитического свойства в наступившем ТВ-сезоне пополнил проект А.Архангельского «Тем временем» на ГТРК «Культура».
Следует признать, что программа «Тем временем» имела подобного рода амбиции изначально, ибо представляла собой одновременно и довольно эмоциональный монолог господина Архангельского, и достаточно жестко сверстанные сюжеты (что совсем несвойственно для канала «Культура») от собственных корреспондентов. Не хватало только дискуссии в студии…
Однако во времена ослепительного сияния таких ТВ-звезд первой величины, как Светлана Сорокина, Владимир Познер, Леонид Парфенов, Николай Сванидзе, Савик Шустер, попытки тягаться с ними на поле аналитического ток-шоу выглядели, по меньше мере, неубедительно.
Но вот эти звезды погасли (или их погасили), и час А.Архангельского, интересного литературного критика, темпераментного обозревателя и плодовитого колумниста, пробил. «Тем временем» по праву заняла одно из первых мест в означенной выше линейке, без особого труда переиграв тягостное в своей многолетней статике «Что делать?» с В.Третьяковым и претенциозную «Школу злословия» с Т.Толстой и Д.Смирновой. Впрочем, уже перебравшуюся на НТВ, что само по себе симптоматично.
В наступившем сезоне программа выглядит следующим образом — часть эфирного времени отведена «круглому столу» в студии, другая — «нарезке» информационных сюжетов, в единую смысловую цепь которые складывают весьма проницательные и остроумные комментарии господина Архангельского. Но, вне всякого сомнения, смыслообразующей для каждой программы становится именно дискуссия в студии, а также ремарки экспертов, приглашенных специально под ту или иную тему.
В частности, один из последних выпусков«Тем временем» был посвящен такой насущной и, увы, актуальной до сих пор для России теме «тайных заговоров». А если говорить менее витиевато и академично, нашей «непотопляемой» ксенофобии, нелюбви к «другим», «не нашим», с которой мы благополучно вошли в ХХI век.
Итак, за «круглым столом» в студии собрались писатель Александр Проханов (без него нынче никуда!), священникГеоргий Чистяков, историки Николай Лисовой и Сергей Иванов.
Что ни говори (и в этом, безусловно, заслуга А.Архангельского), но подбор участников дискуссии обещал непростой разговор.
Таковым он и вышел…
Искать заговорщиков, читай — врагов, а согласно нынешней терминологии «иных», в России стали давно и не без успеха. Следовательно, нудно перечислять всех, кто вершил свои темные, «супротивные» дела в разные исторические эпохи, начиная от Крещения Руси и заканчивая 1991 годом, думается, смысла нет.
Имена эти известны всем. В том числе, разумеется, и господам Проханову и Лисовому, избравшим поиск и разоблачение тайных и явных врагов Отечества (с большой буквы) предметом своей прямой профессиональной деятельности. С той лишь разницей, что А.Проханов, будучи известным писателем-фантастом, возвел в абсолют собственные параноидальные сентенции (тут один «Господин Гексоген» чего стоит»), а Н.Лисовой так и не сумел совладать с полученным им добротным советским образованием, основанным на «Кратком курсе. », и умопомрачительными потугами приспособить всех этих «томов многопудье» к новым историческим веяниям. В частности, к вошедшей в конце 80-х в моду духовности. Православной, само собой. В результате труды С.Нилуса, скорей всего, стали для него отправной точкой в осмыслении отечественного исторического процесса. Понятно, что после такой «точки» отправиться можно очень далеко…
Таким образом, проблема «заговоров» и «тайных обществ», призванных погубить «великую страну», получила свое полное и достаточно внятно, к слову сказать, отраженное на страницах газет «Завтра» и «Советская Россия» апокалиптическое видение.
Противную же сторону защищали историк Сергей Иванов и о. Георгий Чистяков.
При всей очевидной разности подходов к теме разговора «глухого с немым», как ни странно, все-таки не получилось. Что для отечественного телевидения, не склонного к проведению в эфире внятного (без рукоприкладства) обмена мнениями, уже явилось достижением.
В частности, заведомо беспомощные доводы господ Проханова и Лисового позволили участникам дискуссии и, следовательно, телезрителям воочию наблюдать примеры так называемого герметичного, закрытого сознания, архаичного и языческого в своей основе.
Речь в данном случае идет о «матричном» способе мышления, когда оппонент в споре не способен к анализу и синтезу, но оперирует некими штампами, общими формулами, набор которых, как правило, бывает невелик, но тасовать их можно до бесконечности. Также одной из особенностей закрытого сознания является неспособность отвечать на заданные вопросы, но при этом способность произносить некие словоформы, не говоря при этом ничего. Этими качествами отличались, как мы помним, советские вожди.
Однако самый, как представляется, интересный вывод по ходу дискуссии сделал о. Георгий Чистяков, обнаружив истоки герметичного, несвободного сознания именно в язычестве, что уже само по себе говорит о многом. В частности, в свете громких «православных» деклараций большинства наших «патриотов» и «государственников».
Действительно, уже само сумрачное, апокалиптическое восприятие мира, наполненного врагами и заговорщиками, противостоит светлому и радостному Божественному бытованию и является зеркальным отражением томлений отдельно взятого человека. В формате «Тем временем» такими «отдельно взятыми» персонажами стали А.Проханов и Н.Лисовой. Причем именно последнего, историка, почитающего себя православным и глубоко верующим человеком, такой вывод поверг в смятение, которое, как известно, не способствует просветлению головы во время спора.
Таким образом, господину Архангельскому удалось в своей передаче сделать то, чего, пожалуй, не удавалось в последнее время многим нашим эфирным топганам, — грамотно и корректно выстроить спор. Причем спор не как кухонную перебранку в стиле «сам дурак», а как попытку заставить участников этого спора вступить во взаимообразный мыслительный процесс (по мере возможности, конечно). А следовательно, пригласить и зрителей к этому, безусловно, полезному и вечно актуальному мероприятию.
Что же касается пресловутой нашей умственной архаичности, в смысле заданности, форматированности общественного сознания, то искать подтверждение или, напротив, опровержение этой максимы придется ровно через год, на церемонии «ТЭФИ»-2005. Когда «Тем временем» с А.Архангельским окажется в стороне от судьбоносной раздачи заветных статуэток. Или не окажется…

Авторская программа журналиста, публициста, литературного критика и писателя Александра Архангельского.

Спор славян между собой

Об авторе: Игорь Юрьевич Клех — прозаик, эссеист.

Вся едкость Пушкина – из трудного детства.
Борис Кустодиев. А.С.Пушкин на набережной Невы. Всероссийский музей А.С.Пушкина, Санкт-Петербург

В начале нового века в Польше вышло сразу несколько книг, посвященных нашему Пушкину. Изданы роскошно, две из них – это биографии, еще одна – новый перевод «Евгения Онегина». Откуда вдруг такой всплеск интереса? Надо сказать, превалирует интерес биографический и идеологический.

В 2004 году в серии «Биографии» варшавского издательства «Твой стиль» был переиздан труд Виктора Ворошильского двадцатилетней давности «Кто убил Пушкина» (без вопросительного знака, без малого 600 страниц). В этой книге как раз много стихов, сравнительно много филологии, но еще больше истории и обществоведения. Всё очень квалифицированно, однако общеизвестно, методологически вторично, а ответ на риторический вопрос удручающ: конечно же, растленная азиатская деспотия – русский царизм. Хочется спросить: а в гибели Байрона и Эдгара По соответственно виновны британская империя и американская демократия? Проходили мы уже это.

Правы, конечно, Ворошильский и юный Лермонтов, чьим гневным стихотворением автор завершает собственное расследование, но давно уже подобные выводы представляются слишком уж упрощенными даже для социологии. Не говоря о том, что целую главу – или 1/10 часть своей книги – автор посвящает толкованию, как Пушкин мог написать такую бездарную гадость, как «антипольское» стихотворение «Клеветникам России», адресованное французским парламентариям.

Ворошильский приводит весь спектр суждений по этому вопросу современников поэта и позднейших польских исследователей. Насколько возможно, он пытается обелить Пушкина, но лучше бы он этого не делал. Потому что, несмотря на все оговорки (дескать, Пушкин отнюдь не полонофоб и не дремучий националист), все равно получается, что переживший опалу вольнолюбивый поэт заблуждался, оступился, дал выход собственному «варварству» и поддался соблазну солидарности с царизмом. Особенно одиозным на таком фоне выглядит приводимое Ворошильским мнение князя Вяземского, друга Пушкина и его непримиримого оппонента по «польскому вопросу»: однозначно, взяв Варшаву, Польшу следовало усмирить – а затем отпустить на все четыре стороны! Учитывая иезуитское воспитание князя, одаренного поэта и замечательного эссеиста, можно только поражаться подобной ребяческой логике. Тема прелюбопытная, но полемика по поводу «Клеветников России» не входит в нашу задачу.

Смотрите так же:  Как молдавскому гражданину получить российское гражданство

Клетка маленького поэта

В 2008 году в другом варшавском издательстве вышла не менее объемная документальная биография русского поэта, написанная известным польским литератором Анджеем Турчинским: «Этот неистовый господин Пушкин. Хождение по мукам». В ней «Клеветникам России» и «Бородинской годовщине» (с которой совпало по календарю взятие Варшавы) отведено всего несколько страниц, зато приговор поэту достоин того, чтобы его перевести на русский язык:

«Трудно отрицать, что [Пушкин] порой бывал шовинистичным националистом; что он являлся тем, кто, по существу, презирал демократию и отказывался от нее во имя гегемонистской и великодержавной русской идеи. Можно даже сказать, что, очарованные его поэзией, мы полюбили монстра, изрыгающего миазмы, из которых выпорхнули в том числе демоны таких крайне националистических доктрин, как фашизм, гитлеризм и большевизм».

К счастью, такого сорта публицистики в книге Турчинского немного. В ней почти не виден Пушкин-поэт, зато много Пушкина-человека. Видно, что автора интригует и завораживает загадка личности и судьбы прославленного русского поэта. Чтобы не окаменеть под взглядом горгоны, биограф расставляет зеркальца и мастерит силки и ловушки. Это и придает книге определенную свежесть, во всяком случае, для польского читателя. Здесь уже пахнет не социологией, а психологией, которой и отечественные-то пушкинисты предаются с большой неохотой и осторожностью. Скажем, из детской травмы нелюбимого первенца делаются чересчур далеко идущие выводы. Но они не из пальца высосаны. Первая глава называется «Клетка из стульев» – так малолетнего Пушкина наказывали, отправляя в угол и огораживая спинками стульев, как зверька в клетке. Не говоря о том, что за пустяковую провинность родная мать могла с ним не разговаривать целый год, или связывать руки за спиной на весь день, или наряжать шутом для потехи гостей. О, нравы дикого барства! Турчинский отмечает, что подобное «воспитание» не озлобило Пушкина, только инфицировало его несчастьем на всю жизнь. Но слишком лобовое следствие выводит автор из своих посылок:

«Материнская клетка из стульев, запирающая непокорного и талантливого сына, определила будущую судьбу Александра Сергеевича Пушкина, став символической фигурой Матушки-России, запершей в клетке собственных государственных границ своего верного сына и – гения».

Предпоследняя глава книги называется «Выстрел!». За ней следует коллажный эпилог: реакция на гибель поэта и отклики современников, комментарии, «информация к размышлению».

Стоит отметить, что книги Ворошильского и Турчинского нельзя отнести к так называемой массовой литературе. Обе обильно снабжены примечаниями, а также именными указателями, списками использованной литературы, в обоих выражается благодарность музею Пушкина в Санкт-Петербурге за разрешение опубликовать нетривиальные иллюстрации из их фондов.

Одновременно с книгой Турчинского в Торуни вышел отдельной книгой новый перевод «Евгения Онегина», выполненный Анджеем Левандовским. Любопытно, что спонсорами издания являются торуньские предприниматели – энергетические, брокерские и инновационные компании. Сам факт выхода этой книги свидетельствует о реальном и неподдельном интересе к творчеству величайшего русского национального поэта.

Ведь, как известно, поэзию переводить – гиблое дело. Для большинства западноевропейских читателей Пушкин – закрытая книга, – загадка или мистификация. Отчего эти русские так носятся с собственным эпигоном западноевропейского романтизма и «этническим» писателем? Подобно японцам или Тютчеву, можно было бы ответить: вам этого не понять, есть вещи, которые без неожиданного интереса, проникновения и вживания не раскрываются. Ну и, конечно, без переводческого сверхусилия. Так, если бы не пара переложений Мандельштама, мы даже не заподозрили бы, что Петрарка не является второстепенным русским поэтом девятнадцатого века и идолопоклонником бог весть когда жившей Лауры.

Быть Другим – это не почетный статус, а огромный душевный труд.

Полякам легче, но не потому, что славянские языки похожи, – это как раз дьявольски усложняет задачу! – а потому что в опыте, историческом и жизненном, много общего у русских с поляками. Соседи, как никак, а в этническом и языковом смысле даже родня. Простое чтение польского перевода «Евгения Онегина», в частности, не оставляет в этом сомнений.

Характер языковой игры, искусство легкой беседы-конверсации с «двойным дном», приметы великосветской городской и помещичьей деревенской жизни, сочетание взрывного темперамента с лирическим настроем, смесь эротизма с меланхолией – польское сердце, так или иначе воспитанное на старопольской поэзии Мицкевича и др., отзывается на перечисленные выше посылы и интонации на доязыковом, почти бессловесном, уровне, каким бы ни являлся перевод. А в данном случае перевод можно признать еще и удачным – не только выполненным «онегинской строфой», но и словесно, и эмоционально приближенным к оригиналу, насколько это возможно. И в смысле диалога культур – это куда большее достижение, чем книги, выпущенные в Варшаве, где Пушкина предпочитают изучать извне, как «черный ящик».

Конечно, я утрирую. Ворошильский – серьезный и уравновешенный исследователь, вот только новизны нет в том, что он когда-то написал. А Турчинский совсем не случайно вынес в эпиграф к своей книге амбивалентную цитату из Набокова о множественности истин и утверждение Мечислава Порембского: «Чтобы войти в мир поэта, необходимо выйти за пределы его текста. Не существует другого пути». Еще как существует, панове!

И приходит время взять быка за рога. Не хочется, но придется.

Отчего, действительно, после большого перерыва поляков в какой-то мере опять заинтересовал Пушкин? Мало других, более насущных проблем?

Рискну предположить, что из застарелой ревности и чувства соперничества. Когда насильственный «неравный брак» распался в очередной раз, Россия, вместо того чтобы развалиться на куски, как и подобает последней «империи», вышла из всех передряг живой и набирает силу, как бы ее при этом – и за это – ни хулили современные «клеветники России». Ужасно не хочется скатываться в геополитику, но о некоторых вещах придется сказать, без которых и Пушкина «ни в жисть» не понять.

Есть диалектика малого и большого, национального и универсального. Россия не империя, а универсум, не национальное государство, а проект. Поэтому все требования и пожелания, чтобы она постаралась быть «как все», уменьшиться, упираются в ее упорное желание оставаться большой. В самом деле, этнических «русаков» найти все труднее, если вообще возможно, и уж во всяком случае – их не больше, чем поляков или французов. Но есть желание огромного числа людей разного этнического покроя быть русскими. Чего, не в обиду будь сказано, не наблюдается в большинстве так называемых национальных государств.

Скажем, литовцы во времена Великого Литовского княжества, казалось бы, имели шанс создать большое государственное образование «от моря до моря», но этого не случилось. Эти достойные и мужественные лесные люди оставались язычниками до XV века, немецких «псов-рыцарей» жарили прямо в доспехах на кострах, как раков. Государственным языком у них был. белорусский (до середины XIX века, до начала буйного роста националистических настроений в Европе). Вступив на почетных условиях в унию с могучей и просвещенной Польшей, они чуть не растворились в ней (примерно, как венгры в Австро-Венгрии). То есть то, что они могли предложить другим народам и народностям, не было настолько привлекательным, чтобы те захотели становиться. литовцами.

Похожая неприятность произошла и с поляками. После фактического присоединения Литвы, до приглашения иезуитов и начала козацких войн, Речь Посполитая была сильнее и привлекательнее тогдашней России-Московии. Потеря Украины, по собственной вине, и обессиливший страну разгул шляхетской «демократии» привели к исчезновению Польши надолго с политической карты Европы. Вернулась она в сильно урезанном виде и с подпорченным обидой характером, потому что помнила себя достойным и равным соперником Пруссии и неимоверно возросшей с тех пор России. Но даже Пилсудскому, завещавшему разрубить себя на части и сердце похоронить в Вильне (вот это вождь!), не удалось вернуть Польше былое величие и статус государства «от моря до моря».

Между прочим, в психологическом и бытовом отношении польская шляхта и русское дворянство, а позднее русская и польская интеллигенция, были чрезвычайно похожи, чего нельзя сказать о прочих сословиях наших двух стран. Ну и, конечно, нас больше объединяет, чем разъединяет, коммунистическое прошлое – такое не забывается. Пока поляки противостояли, активно или с фигой в кармане, тоталитарному режиму, это придавало особый тонус и окрас жизни в небольшой и небогатой стране. Но вот чудовища не стало, а вопросы остались. Почему одним всё, или так много, а другим ничего или мало?

Почему в Англии уже лет сто не читают Байрона, а в Польше больше не молятся на Мицкевича? Есть в этом загадка. Что-то знал об этом Пушкин, но не сумел сказать об этом ясно и прямо, что обидно. А еще Достоевский говорил: обидеться – приятно.

Оставлять комментарии могут только авторизованные пользователи.